Главная » Файлы » История тела в средние века

Головняк
27.12.2013, 18:28

Марджи обычно принималась играть Шопена, когда садилось солнце. Она жила в большом доме, в стороне от дороги, и к закату бренди или скотч уже ударял ей в голову. В 43 фигура у нее была стройной, лицо – нежным. Муж умер молодым, пятью годами раньше, и жила она теперь вроде бы в одиночестве. Муж был врачом, ему везло на бирже, а деньги вкладывались так, что ее стабильный доход теперь составлял 2000 долларов в месяц. Добрая часть этих 2000 долларов шла на бренди или скотч.
После смерти мужа у нее было два любовника, но ни один роман ни к чему не привел, и оба оказались недолгими. Казалось, мужчинам недостает волшебства, они по большей части никуда не годились – ни в постели, ни духовно. Интересовались по преимуществу новыми автомобилями, спортом и телевидением. По крайней мере, Гарри – ее покойный муж – время от времени брал ее послушать какую-нибудь симфонию. Ей-богу, Мета* – очень скверный дирижер, но лучше, чем смотреть «Лаверн и Ширли»**. Марджи смирилась с тем, что ей придется существовать без зверя-самца. Жила себе спокойно – с пианино, бренди и скотчем. А когда садилось солнце, пианино ей требовалось позарез – и Шопен тоже требовался, и скотч и/или бренди. Наставал вечер, и она прикуривала одну сигарету от другой.
* Зубин Мета (р. 1936) – индийский дирижер, отличается динамичным и экстравагантным стилем дирижирования симфоническими произведениями западной классической музыки.
** «Лаверн и Ширли» (Laverne Shirley, 1976-1983) – американский комедийный сериал о двух подругах, работающих на пивоварне.
У Марджи было одно развлечение. В соседний дом въехала новая пара. Только едва ли они были парой. Он на 20 лет старше женщины, бородатый, могучий, свирепый и, судя по всему, полубезумный. Урод, а не мужчина, всегда либо навеселе, либо с похмелья. Женщина, с которой он жил, тоже была не подарок – хмурая, равнодушная. Спит на ходу. Оба как-то друг к другу привязаны, однако такое ощущение, будто они смертельные враги. Постоянно ссорятся. Первым Марджи обычно слышала женский голос, затем – вдруг и громко мужской, и мужчина при этом всегда орал непристойные гнусности. Иногда следом билось стекло. Хотя чаще было видно, как мужчина уезжает на своей древней колымаге, и в округе наступала тишина – дня на два, на три, до его возвращения. Дважды его забирала полиция, но он неизбежно возвращался.
Однажды Марджи увидела его снимок в газете – мужчина оказался поэтом Марксом Реноффски. О его творчестве она слыхала. На следующий день Марджи отправилась в книжный магазин и скупила все его книжки, какие были. После обеда она мешала его поэзию со своим бренди, а вечером, когда стемнело, забыла поиграть ноктюрны Шопена. По некоторым стихам о любви она поняла, что он живет со скульпторшей Карен Ривз. Марджи почему-то стало не так одиноко, как раньше.
Дом принадлежал Карен, вечеринки там шли одна за другой. Когда музыка и хохот звучали громче всего, Марджи неизменно наблюдала, как этот огромный бородатый Маркс Реноффски выходит из дому на задний двор. Он садился один с бутылкой пива в лунном свете. Тогда Марджи вспоминала его стихи о любви и жалела, что не знакома с ним.
В пятницу вечером, через пару недель после того, как Марджи купила его книги, до нее донеслась их громкая ссора. Маркс пил, и голос Карен звучал все пронзительней.
– Слушай.- Это был голос Маркса.- Когда я, блядь, захочу выпить, я, блядь, возьму и выпью!
– Большего урода я в жизни своей не знала! – Голос Карен.
Потом какая-то возня. Марджи выключила свет и прижала нос к оконному стеклу.
– Черт бы тебя побрал,- услышала она Маркса.- Ты на меня кидаешься, так сейчас получишь!
Маркс выскочил на крыльцо с пишущей машинкой. Не портативной – обычная модель, и Маркс тащил ее, ковыляя по ступенькам, несколько раз чуть не упал.
– Я выкину твою голову,- орала Карен.- Я выбрасываю твою голову!
– Валяй,- ответил Маркс- Прямо на помойку. Марджи увидела, как Маркс загрузил машинку
в свой автомобильчик, а с крыльца вылетел крупный тяжелый предмет – очевидно, голова – и приземлился у Марджи на газоне. Отскочил и упокоился у большого куста роз. Маркс уехал. В доме Карен Ривз погас свет, и наступила тишина.
Когда наутро Марджи проснулась, на часах было 8.45. Она свершила туалет, поставила вариться два яйца и выпила кофе с капелькой бренди. Подошла к переднему окну. Большой глиняный предмет по-прежнему лежал под розовым кустом. Марджи вернулась в кухню, вытащила яйца, остудила их под холодной водой и почистила. Села есть с последней поэтической книжкой Маркса Реноффски – «Опять двадцать пять, я люблю себя». Открыла где-то на середине:
о, у меня эскадроны боли
батальоны и армии боли
континенты боли
ха, ха, ха
и
у меня есть ты
Марджи доела яйца, добавила две капельки бренди во вторую чашку кофе, выпила, надела брюки в зеленую полоску, желтый свитер и – так в 43 выглядела Кэтрин Хепберн – сунула ноги в красные сандалии, после чего вышла во двор. Машины Маркса на улице не было, а в доме Карен стояла тишина. Марджи подошла к розовому кусту. Лепная голова лежала под ним лицом вниз. Сердце Марджи забилось сильнее. Она подняла ногу и перекатила голову – с земли на нее глянуло лицо. Определенно Маркс Реноффски. Марджи подняла Маркса и, бережно прижимая к бледно-желтому свитеру, унесла в дом. Поставила его на пианино, затем смешала себе бренди с водой и, пока пила, сидела и смотрела на голову. Корявый Маркс и уродливый, но очень настоящий. Карен Ривз – хороший скульптор. Марджи была благодарна Карен Ривз. Она еще поразглядывала Маркса – по голове все было видно: доброту, ненависть, страх, безумие, любовь, лукавинку, но главное – любовь и лукавинку. В полдень, когда в эфир вышла станция КСУК с классикой, Марджи сделала погромче и принялась пить с подлинным наслаждением.
Около четырех, по-прежнему под бренди, она с ним начала разговаривать:
– Маркс, я вас понимаю. Я могла бы подарить вам истинное счастье.
Маркс не ответил – он лишь стоял у нее на пианино.
– Маркс, я читала ваши книги. Вы – чувствительный и одаренный человек, Маркс,- и очень забавный. Я вас понимаю, милый. Я не такая… как та, другая женщина.
Маркс продолжал ухмыляться, глядя на нее щелочками глаз.
– Маркс, я могла бы играть вам Шопена… ноктюрны, этюды.
Марджи села за пианино и заиграла. Вот он, Маркс. Ведь ясно же – он никогда не смотрит футбол по телевизору. Вероятно, наслаждается Шекспиром, Ибсеном и Чеховым по Каналу 28. И, как и в своих стихах, он замечательный любовник. Марджи налила себе еще бренди и продолжила играть. Маркс Реноффски слушал.
Когда концерт окончился, она посмотрела на Маркса. Ему понравилось. Марджи точно знала. Она поднялась. Голова Маркса была прямо перед ней. Марджи подалась вперед и легонько его поцеловала. Отстранилась. Он ухмылялся, он восхитительно щерился. Она опять приникла губами к его рту и подарила ему медленный страстный поцелуй.
Наутро Маркс по-прежнему стоял на пианино. Маркс Реноффски, поэт, современный поэт, живой, опасный, милый и чувствительный. Марджи выглянула в окно. Его машины еще нет. Держится подальше. Он держится подальше от этой… стервы.
Марджи повернулась и заговорила с ним:
– Маркс, вам нужна хорошая женщина. Она зашла на кухню, поставила вариться два
яйца, добавила в кофе капельку бренди. Мурлыкала себе под нос. День был похож на вчерашний.
Кстати, недавно ездил в Евпаторию и ходил в кинотеатр "Ракета". 
Категория: История тела в средние века | Добавил: kursanty
Просмотров: 678 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]