Главная » Файлы » ЯЗЫК. ЗНАК. КУЛЬТУРА.

Социальные институты и наука
09.02.2015, 14:52
В наши цели не входит детальный анализ духовного климата в преднаучной Европе возрождения, реформации, абсолютизма, корпоративного строя жизни, "утробного" становления капитализма в симбиозе с феодальными институтами церковной догматики, естественной теологии, сакрализации права, пространства и времени, попыток сакрализации стоимости, географической и духовной экспансии. Нас интересуют лишь те частные детали, которые позволили бы понять, что в этом климате могло способствовать признанию науки, придать научной деятельности смысл и значимость для современников, т. е. создать ту самую ситуацию очевидной и непосредственной пользы, без которой в европейской истории пока не возникало ничего существенно нового. По этому вопросу существует сегодня множество противоречивых мнений, высказанных историками и социологами науки, и с появлением новых точек зрения эта противоречивость скорее возрастает, чем приводится к какому-то единству.
* * *
Нам кажется, что в этом вопросе нет пока смысла настаивать на однозначном решении, на выделении какой-то основной детерминанты в ущерб другим, второстепенным. Иными словами, если, скажем, в вопросе о причинах объединения Бога-Отца, Бога-Сына, Бога – Духа Святого в трехликую "неслиянную и нераздельную" сущность мы имели право указать на интересы становления церкви, на необходимость для нее именно так, в духе монархиан, решать эту внутреннюю задачу, то в вопросе о причинах признания науки современниками этой определенности не видно. Ситуация непосредственной и очевидной пользы выглядит скорее гетерогенным конгломератом надежд и чаяний, чем интересом группы или класса.
* * *
Конечно, с точки зрения исторической экспликации смысла проблема предельно упрощается: наука оправдала надежды и чаяния буржуазии, дала в соединении с сакрализованной стоимостью великолепный инструмент погони за прибылью через повышение производительности труда и сокращение доли живого труда в расходах на единицу продукции, т. е. оказалась весьма ценным партнером по отысканию мест и форм приложения капитала, по созданию и поддержанию конкурентной борьбы на свободном рынке, хотя заслуги науки не помешали буржуазии на заре ее надежд и увлечений отправить великого химика Лавуазье на гильотину – гуманное медицинское изобретение ученого-медика. Но так только с точки зрения исторической экспликации полуторавековой примерно ретроспективы, а в рамках наличного духовного климата Европы практически все социальные институты имели основания приветствовать появление науки, связывать с этим институтом свои надежды. Корпорации, казалось бы, и вовсе не на что надеяться, но в рамках "ереси городов", в составе требований дешевой церкви, упразднения духовенства любой успех науки как способа общения с богом без церкви-посредника это и успех города, и успех ремесленника-еретика. В том же положении и сама церковь, которую Фома настолько успокоил насчет пределов человеческого познания, что его она причислила к лику святых, а его учение сделала официальной философией католицизма. Любой успех науки, кроме уж чересчур экстравагантного вроде ереси Коперника, выглядит через призму томизма как подтверждение истин откровения и приближение к этим истинам, т. е. утверждает право церкви на хранение и передачу миру сообщенных богом истин. Нет поэтому ничего странного в том, что католик, аббат Мерсенн, становится признанным отцом институционализации французской науки, организатором Парижской академии наук (1666 г.) без каких-либо осложнений со стороны церкви. Да и сами ученые, особенно пионеры и отцы науки, отнюдь не атеисты. Бойль учредил цикл лекций о непогрешимости христианства, по программе которых Бентлей, в частности, прочитал лекцию, ссылаясь с согласия и при поддержке автора на законы Ньютона как на очевидные свидетельства разумного устройства солнечной системы [43, с. 91]. Мотивы сочувственного восприятия успехов науки без труда обнаруживаются у всех социальных институтов тогдашней Европы. Даже по числу конфликтных ситуаций типа Галилей- католицизм, Сервет-Кальвин, трудно отдать предпочтение тому или иному институту как очевидному противнику науки.
* * *
Положение значительно меняется, если идти не от ожиданий внешних науке институтов, а, так сказать, от пропаганды возникающей науки, которая ищет путей в институционализацию. В этом вопросе и кружок Мерсенна в Париже, и "невидимый колледж" в Лондоне соблазняют своих правителей, по существу, одними и теми же аргументами в пользу поддержки науки – перспективами практического использования ее результатов на благо государству для повышения его престижа и силы. О том, насколько сами ученые – пропагандисты и организаторы – разбирались в существе дела, в природе науки и научной деятельности, весьма красноречиво свидетельствует тот факт, что в круг должностных обязанностей Роберта Гука, первого "штатного" ученого, принятого Королевским обществом Лондона на первую и, естественно, вакантную должность научного сотрудника, первые же администраторы от науки записали обязанность представлять к каждому еженедельному заседанию общества по три-четыре существенных открытия (97, с. 53]. Но аргументация действовала, научные академии-общества появились и во Франции и в Англии, и, что еще удивительнее, Гук-то справлялся! – недоразумений с Королевским обществом насчет недовыполнения плана у него не было, хотя "зарплату" иной раз ему приходилось получать нераспроданным тиражом какого-нибудь трактата о рыбах [97, с. 53].
* * *
Вместе с тем нельзя сказать, что эта первичная пропагандистская аргументация в пользу утилитарной науки, которая достигла философских вершин у Бэкона, была сплошным блефом: основные аргументы подтверждены исторической экспликацией; наука действительно стала наиболее эффективным из известных истории человечества каналом трансмутации-накопления знания как в "светоносной" форме фундаментального знания, так и в "плодоносной" форме технологических приложений фундаментального знания. Можно, конечно, удивляться по этому поводу прозорливости первых ученых и философов науки, гениально угадавших, что из науки получится. Но если оставаться в рамках нашего трезвого принципа практической невозможности мгновенных оценок события на историческую значимость, то объяснение составу и форме аргументации в пользу науки следует искать в тезаурусной характеристике эпохи, в стандартах объясняющего общения той эпохи, в ее готовности понимать и принимать что-либо именно в такой форме обещания всяческих благ и заманчивых последствий в ближайшем будущем. С этой точки зрения аргументы пропагандистов науки как две капли воды похожи на аргументы авантюристов, землепроходцев, миссионеров, пиратов "на королевской службе" и вообще любителей "езды в незнаемое"- привилегии "лишних людей" Европы. Иными словами, обещания пользы и великих благ от признания и поддержки науки строились на том же песке вероятности, на котором строились заманчивые перспективы пробраться морским путем к сказочным богатствам Индии, или отыскать страну Эльдорадо, или вволю пограбить испанские корабли, набитые богатствами Америки, с отчислениями в королевскую казну и т. д. и т. п.
* * *
Скорее всего так оно и было. Использовали штамп, сложившийся стандарт объяснений, а не божественный дар предвидения. Так или иначе, но первые европейские химеры и козлоолени типа самопрялки или педального ткацкого станка не имели прямого отношения к науке, да и вообще на первых порах действовал скорее принцип следования научных дисциплин за европейскими или неевропейскими изобретениями, а не принцип опережения научными дисциплинами событий в каналах технической трансмутации-приложения. Сначала появлялись или самой Европой изобретались компас, порох, фарфор, механические часы, паровые котлы, доменные процессы, навигационные приборы, а затем уже и по связи с ними начинались исследования по магнетизму, колебаниям, оптике, химии, небесной механике.
* * *
Категория: ЯЗЫК. ЗНАК. КУЛЬТУРА. | Добавил: kursanty
Просмотров: 558 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]