Главная » 2015 » Апрель » 1 » Чудо острова
19:08
Чудо острова
Фильм Павла Лунгина «Остров» имел все шансы оказаться неудачей — из числа тех, которые вызывают особенное раздражение. Тема востребованная — православие вновь насаждается, как картошка, икона применяется, как дубина, церковная цензура без спросу порывается регламентировать вполне светские вещи; сам Лунгин за двадцатилетнюю режиссерскую карьеру сделал достаточно слабых картин, рассчитанных на экспорт, — так, «Бедные родственники» поражали именно полной нравственной глухотой при всей привлекательности исходной сюжетной посылки. Так что те, кто ждал клюквы, ориентированной на французский прокат и снисходительное одобрение отечественных неоконов, имели на такие ожидания полное право. Тем приятнее обмануться. «Остров» — одна из самых больших удач отечественного кино в новом веке. Не обошлось, кажется, без Божественного участия — потому что только Божьим чудом картина по столь посредственному сценарию, да еще в исполнении столь неровного режиссера могла стать откровением.
Давно замечено — в случае художественной удачи все минусы обращаются в плюсы; собственно, удача всякого фильма и есть чудо в чистом виде, поскольку все в мире против нее. Как ни странно, «Остров» заставляет задуматься именно об онтологии кино, а не только о природе веры или греха, как хотелось бы иным рецензентам. Если где и явлена божественная природа творчества, то прежде всего в кинематографе, потому что результат здесь зависит от совпадения слишком многих векторов; ни одна театральная постановка не может в этом смысле конкурировать с кино, где все завязано еще и на капризы природы, сиречь натуры, и на поведение техники. Чтобы сделать качественный спектакль, достаточно иногда пятерки участников — драматург, режиссер, декоратор, осветитель и единственный исполнитель, сочетающий иногда все пять ипостасей. Чтобы сделать и прокатать даже самый малобюджетный фильм, нужно как минимум пятьдесят человек: у одного запой, у другого грипп — совпадение представлений о прекрасном у такой большой группы проблематично по определению. Андрей Кончаловский, в чьем профессионализме трудно усомниться, заметил как-то, что если авторский замысел в кино реализован на пять процентов — это удача, а если на десять — шедевр. В кино слишком многое зависит не от таланта авторов и исполнителей, не от грамотной раскрутки, не от конъюнктуры, а именно от случая — или Божьей воли; ни в одном другом виде искусства чудо не играет роли столь определяющей. «Остров» был зачем-то нужен, потому и получился; и в картине, слава богу, очень чувствуется это радостное недоумение перед делом собственных рук — первый признак художественной удачи. Получился фильм о природе чуда — иррационального, как всякое Божественное вмешательство; логика Бога сложнее традиционной морали, мораль спущена нам, как правила поведения в метрополитене, и для Бога необязательна. Божье вмешательство как раз и опознается по кажущейся алогичности, отсутствию традиционной мотивации — Господь не утруждает себя мотивировками, и именно в этом смысле сценарий, сочиненный Дмитрием Соболевым и поражающий клюквенностью, оказался идеален. Многое в нем так, как не бывает и не может быть (подробный — богословский и исторический — разбор клюквы см. на портале «Сергиев Посад», http://www.zagorsk/ru/new/46), — но чудо как раз и есть то, чего не бывает. Оно тут на каждом шагу: оба героя чудесным образом спасаются, один из них таким же чудом перерождается, другой — именно в жажде чуда — везет свою дочь на исцеление к тому самому старцу, который его во время войны предал… Мало того что предатель раскаялся и искупает грех тяжкой и грязной работой — он еще и получает от Бога дар целительства и предвидения, и реализуется этот дар — по крайней мере в картине — в ситуациях столь драматургически неловких, прямолинейных и при этом алогичных, что в первый момент протестуешь; однако чудеса ведь алогичны по определению, а Божья драматургия тоже довольно прямолинейна, и изображение на иконе весьма схематично — словом, многократно повторяемый призыв «подражать Творцу» приводит к появлению искусства весьма своеобразного. Недостоверны почти все жития, но их воздействия на душу это никак не умаляет. Самая примитивность и камерность рассказанной в «Острове» истории — пересказ, как вы увидите ниже, займет десять строк, — вполне в Божественной традиции, потому что Господь выражается прямо и сильно. «Остров» — как раз тот случай, когда прямота сценария оказалась поддержана изобразительной силой (высших похвал заслуживает оператор Андрей Жегалов, который и «Кукушку», на мой взгляд, куда более примитивную, по сути, спас). В том-то и причина многочисленных литературных и кинематографических неудач, связанных с православной тематикой: прямота наличествует и доходит до примитива — что до силы, то, по слову Юнны Мориц, «не каждому Бог и дает».
Во время войны в Северном море немцы захватывают советскую баржу с углем. Капитан и матрос спрятались в гору угля, матроса нашли, он выдал капитана; немцы потребовали, чтобы он этого капитана лично застрелил. Капитан после выстрела падает в воду и пропадает из поля нашего зрения на тридцать лет, а баржу вместе с матросом взрывают, но матросу удается выплыть. Он попадает на таинственный остров. Там монастырь, монахи выхаживают героя, и он остается с ними — раскаявшись в содеянном грехе и посвятив оставшуюся жизнь его замаливанию. Он работает в котельной, целыми днями грузит и возит уголь, милостью Господней получает дар целительства — к нему съезжаются со всей страны; грязный и суровый монах никому не признается, что он и есть знаменитый старец, а выдает себя за его ничтожного слугу. Одних он гонит, другим помогает советом, за третьих молится — причем молитва его обладает особой силой; предсказаний не открывает прямо, а лишь намекает на них, сбрасывая, например, головню к ногам настоятеля; настоятель только задним числом догадался, что это было предупреждение о пожаре. Старец исцеляет также от беснования, телесной слабости — а главное, от гордыни, причем объектом духовного врачевания становится сам настоятель, возгордившийся в какой-то момент своими исключительно удобными сапогами…
Все это в пересказе выглядит ужасным набором клише на грани прямого фарисейства — и, стало быть, перед нами настоящее кино, потому что хороши в пересказе только посредственные картины (кстати, удачные в литературном отношении сценарии очень редко становятся кинематографическими шедеврами — не доказывает ли это, что фабулы реальной жизни зачастую недостоверны и убоги?). Старец знает и сообщает братии, что близка его смерть. Он не смеет и надеяться, что получит до смерти отпущение главного греха — малодушия и предательства тридцатилетней давности (действие картины происходит в начале 70-х). Однако на остров к нему приезжает пожилой адмирал с бесноватой дочкой, из которой старец благополучно изгоняет беса. Главное же — адмирал и есть тот самый спасшийся капитан, по которому предатель, естественно, промазал. Капитан выплыл, нашел своих, стал адмиралом, и теперь старец получает от него полное отпущение грехов, после чего на следующий день и умирает совершенно счастливым.
Жуткий сюжет, да? Невозможно представить режиссера, который бы по доброй воле за него взялся. А вот поди ж ты.
За счет чего фильм Лунгина спасается от клише и примитива? В первую очередь — за счет изобразительного решения: черно-белая графика, гладкая ледяная вода, плоские островки, много неба. Все это создает удивительное ощущение суровости и благодати; русский Север тем и поражает, что при всем негостеприимстве и явном недружелюбии природы он тем не менее светится кротостью, той особой русской несентиментальной, немногословной жалостностью, которая отличает Кижи, или былины, или близко к тексту записанные сказки. Самоумаление здесь не искусственно, не надрывно — просто среди таких пространств иное самоощущение невозможно; но если человек выживает среди всего этого — тут тебе и чудо, и благодать. Тепло здесь драгоценно, потому что его мало. Чем хорош сценарий Соболева — так это лаконизмом диалогов: говорят в «Острове» мало, и это к лучшему. Думаю, над своими монологами поработал и Петр Мамонов — до такой степени они органичны (и близки к стилистике его поздних интервью).
Участие Мамонова — второй решающий фактор: в России нет сейчас другого актера с такой органикой. Все, что в чужих устах было бы невыносимой фальшью и пошлятиной, у него звучит просто, естественно и внятно; все, что у огромного большинства православных агитаторов выглядит штампом, в его случае оплачено внутренним опытом. Он может позволять себе любые чудачества, поскольку сам себя давно осудил и приговорил; конечно, Мамонову далеко до тех грехов, за которые расплачивается его герой, но страстность самоосуждения чувствуется во всем, что он делает на экране.
Он тоже когда-то весьма решительно изменил свою жизнь и с тех пор проделывал это не однажды; его путь от тихого переводчика к отвязному и безбашенному музыканту (а потом он сделался деревенским отшельником и странным артистом) подчинен безусловной, но неочевидной логике, и не нам со стороны о ней судить. По Мамонову видно, что Бог его мучает, крутит его и вертит — ради того, чтобы сделать свой личный, любимый и безошибочный музыкальный инструмент; Мамонов не сопротивляется, но видно, чего ему это стоит. И он, и его герой могут вести себя как угодно, — потому что давно махнули на себя рукой; без этого веры не бывает.
Махнуть на себя рукой — как раз и значит обращать внимание единственно на Божественный замысел, нимало не заботясь о собственном жизнеустройстве; и это в «Острове» сыграно с редкой убедительностью.
Впрочем, как может не доверять Богу человек, избежавший стольких смертей?
В контексте мамоновской игры постепенно становится ясно и даже оправданно то самое предательство, с которого создатели «Острова» так отважно начали рассказывать историю. Можно было в конце концов вынести этот момент за скобки — каждый бы сам для себя достроил историю, придумал наименее травматичный ее вариант; но Лунгин бесстрашно изображает предательство. Матрос, которому еще только предстоит сделаться чудотворным старцем, не просто слаб — он визглив, отвратителен, он начисто утрачивает человеческий облик… и при всем том его жалко, и осудить его не поворачивается язык. Возможно, человеческая слабость и трусость главного героя явлены нам для контраста, чтобы мы оценили масштаб преображения, но преображение не так уж заметно, вот в чем дело. Старец Мамонова — вовсе не суровый аскет, преисполненный сознания собственного величия; он и не юродивый, ибо часто ведет себя абсолютно логично и здраво, а юродивый, как известно, ни на секунду «не выходит из образа» — иначе юродство не было бы подвигом. Страх сказать, но из такого матроса вполне мог получиться такой старец, ибо, и в этом главная заслуга Мамонова, он играет именно человечность. Попытка изобразить сверхчеловека почти всегда ошибочна и дурновкусна — на самом-то деле сверхчеловек есть не античеловек, как думают многие, а человек в высочайшей степени. И слабость, и даже трусость — все есть в старце Мамонова, который наедине с собой признается, что силы его на исходе. Святость не противоречит человеческому — она лишь возводит его в высочайшую степень; слабость в такой степени тоже черта святости, тут важен именно масштаб — и сама по себе эта констатация в «Острове» дорогого стоит.
В фильме много эпизодов на грани фола, а то и за гранью вкуса — чего стоит эпизод с исцелением хромого мальчика; однако молитвенная сосредоточенность Мамонова столь достоверна, а истово-серьезное отношение к исцелению — как у хирурга к операции — столь трогательно, что и здесь в конце концов все принимаешь. Говорю же — хорошей работе все впору: тут и отступления от вкуса (особенно явные в истории с адмиральской дочерью) работают на замысел. Кто сказал вообще, что у Господа хороший вкус? Если рассматривать жизнь как его произведение, тут сплошь и рядом случаются отступления от этого пресловутого вкуса, но эстетической убедительности это не отменяет, а про эмоциональное воздействие что и говорить. Если бы нашелся достаточно продвинутый богослов (или достаточно верующий эстет), который взялся бы оценить Промысел — хотя бы на примере собственной биографии — с чисто эстетической точки зрения, то есть задумался бы о Боге как о художнике, это был бы смелый и чрезвычайно полезный эксперимент. Выяснились бы ценные вещи — склонность к лейтмотивам, мелодраматизму, чудесным совпадениям в духе «Доктора Живаго», некоторой моральной амбивалентности, дешевым, но сильным эффектам, двойным смыслам… Оказалось бы, что подражают Богу далеко не все сильные художники: скажем, мир «Анны Карениной» организован по Божественным, то есть жизненным, законам, а мир Пруста или Тургенева — по иным. И ничего, у всех убедительно. Мир «Острова» с его лобовыми решениями, чудесами и невероятной силой смиренной нежности, аккумулированной в главном герое, есть безусловный пример Божественной режиссуры, и хорошо, что Павел Лунгин в этом случае выступил скорее транслятором, нежели обычным режиссером-волюнтаристом, знающим, что ему надо.
Иногда ведь художнику вполне достаточно дать Господу поставить свой фильм. В жизни это удается немногим. В кино — и того реже.
Категория: Искусство кино | Просмотров: 446 | Добавил: kursanty | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]