Главная » 2014 » Март » 8 » Фригийское жертвоприношение
20:48
Фригийское жертвоприношение
Сколько уже долгих дней эти пламенеющие духи пляшут перед моими неверными глазами? Два дня? Три?
Зал прорицаний населяли ужасающие видения – призраки, тени и демоны, от вульгарности которых желудок выворачивало наизнанку. В свете масляной лампы они множились, и тысячи видений кружились мерцающей процессией вокруг моего охваченного лихорадкой тела. Они манили меня присоединиться к призрачной пляске, звали спуститься вместе с ними от земной тверди в причудливый хтонический мир, где стены движутся, насекомые разговаривают, а песни молчания полны предательских голосов.
Таковы были бредовые ритуалы очищения Оракула Мертвых.
Я извивался в грязи, порабощенный вибрирующим ритмом ужасного пламени, от которого мои глаза покраснели, налились кровью и сочились слезами страха. Я осмелился моргнуть только тогда, когда привидения покинули стены и протянули свои призрачные руки, чтобы обнять меня, охваченного порожденным ими безумием.
– Когда меня увидит Оракул? – закричал я в темноту.
«Когда она тебя увидит»,– прошептали в ответ тени.
Я сжался в комок. Мои пальцы шарили по грязному полу, но наткнулись только на высохшие остатки моей последней пищи – горстку отравленных бобов и жертвенное мясо, которое обожгло мой желудок, прежде чем я изверг его обратно, на холодный пол. Когда это было? Два дня назад? Три?
Бессмертное колдовство и горькое варево, отвратительное и зловонное, вызывающее рвоту,– вот что довело меня до такого состояния. Если бы я только мог собраться с силами и заставить себя посмотреть вниз! К этому и побуждали меня своими насмешками пляшущие тени.
– Я должен спросить совета у Судьбы! – взмолился я.
«А что, если Судьба не желает давать тебе совет?»
Громко лязгнула задвижка, открылась дверь – и сквозь ее зев ворвалась волна дыма и треск горящего дерева.
Сколько уже эти двое прекрасных юных…
Интересно, это юноши или девушки? Одежда на них была из зеленого, как трава, шелка и льна цвета шафрана. На пальцах у них блестело золото, ноги были обуты в красные сандалии, и у одного из них ленты были вплетены в волосы… Или у одной?
Долго ли они уже стоят и смотрят на меня? Из-за них волоски у меня на коже встали дыбом, как будто по мне ползали насекомые. Откуда они взялись, похожие на самих богов, с локонами мягкими и легкими, словно дым? Настоящие они, или же это очередное видение, порожденное горящим полумраком? Если они бестелесны, то как же они могут держать меня за руку? И почему они сильны, как мужчины, хотя от них пахнет благовониями?
Я закричал, когда они вытащили меня на холодный ночной воздух, наполненный звоном кимвалов, рокотом тамбуринов и пронзительными, заунывными трелями фригийских флейт. В жгучем воздухе фригийской ночи, в удушливом чаде дымных костров неистово плясали танцовщики. Корибанты стучали по шкурам барабанов, куреты били копьями о щиты, кабиры танцевали, пели и завывали в ночи – неистовые блудницы Кибелы, мужчины, которые считали себя женщинами. Они предавались религиозному пылу настолько страстно, что некоторые отрезали свои гениталии и швыряли в огонь, из почтения к Великой богине.
Мое одинокое заточение закончилось, и меня рывком поставили на дрожащие колени перед семью огромными священными быками, которые окружали алтарь Великой Матери Кибелы. В ее владениях находился вход в пещеры, ведущие в Гадес. Вздувшиеся мускулы играли под толстыми, темными, мокрыми от пота шкурами, из низко нависающих лбов выдавались острые, словно лезвия, рога. Мои дары богине.
– Почему ты явился к нам, памфилиец? Почему принес нам эти прекрасные жертвы?
Чей это был голос? Я не видел того, кто говорит. Памфилиец. Я родился в тени горы Быка – это верно, но я был не памфилийцем. В темноте мерцали факелы. Перекрикивая грохот барабанов, копий и крики танцовщиков, я завопил: «Я умер в Трое!»
Из темноты выступили жрицы Оракула – настоящиеженщины, которые казались подчеркнуто бесстрастными.
– Все памфилийцы вот уже семь сотен лет происходят от тех, кто выжил в Трое. Оттуда твой народ.
Я с трудом поднялся на ноги. Быки бдительно следили за каждым моим движением.
– Но теперь все не так, как было! – заявил я.– Города изменились, здания исчезли, даже реки текут по другим руслам. Я умер. Я уже должен был попасть в поля Элизия, но я не попал туда. Я попал сюда.– Я содрогнулся, страшась собственных воспоминаний, не вполне понимая свои ощущения. Есть ли сейчас земля под моими дрожащими ногами? – Я помню, как мое тело притащили сюда из горящей Трои, которая теперь лежит в руинах у подножия вот этой самой горы. Вы обрекли меня на такую судьбу здесь, в Иде.
Жрицы Оракула остались непреклонными.
– Не мы обрекли тебя на такую судьбу. Это не в наших силах. Может быть, мы нянчили тебя, но ты – дитя Кибелы. Если Великая Матерь, дарительница жизни, пожелала возродить тебя из праха, как Аттиса, то кто ты такой, чтобы вопрошать ее?
Аттис, сын и возлюбленный Кибелы, сошел с ума от материнской похоти, оскопил себя и умер, но всемогущая мать возродила его, и теперь он взирал на колонны величественного храма, где мы сейчас стояли.
– Мне нужно узнать, кто я такой,– взмолился я.– Я должен знать, какая судьба меня ждет.
– Великая Матерь – сама жизнь, и ее тайны суть тайны жизни. Мужчинам не дано их познать, они открыты только женщинам.
– Атанатос знал это и жаждал этих тайн, когда явился сюда из Вавилона семь сотен лет назад.
Одно упоминание его имени привело их в замешательство. Никогда прежде я не видел и тени нерешительности или сомнения в глазах жриц.
Я продолжал говорить дальше – они оторопели и не останавливали меня.
– Когда Зевс по просьбе своей возлюбленной Эос сделал бессмертным троянского царевича Тифона, брата царя Приама,– разве это случилось не здесь, на горе Иде?
Они промолчали. Вокруг нас бушевал грохот барабанов, крики и вопли людей, но я продолжал говорить.
– Не на той Иде, что у меня на родине,– сказал я.– Не на критской Иде, где родился отец-Зевс, а здесь, у Матери Кибелы. Вы думаете, что другие не придут сюда искать бессмертия, если станет известно, что его можно найти на развалинах Трои?
Жрицы Оракула сгрудились вокруг алтаря.
– Назови свое имя.
Моя грудь тяжело вздымалась от усталости после всего, что произошло.
– Когда-то меня звали Киклад.
И снова по бесстрастным лицам жриц пробежала тень чувства – на этот раз тень узнавания.
– Мы знаем о тебе, Киклад.
– Тогда вы знаете, что меня ждет и как я смогу это закончить.
Жрицы не ответили. Они омыли руки и взяли ячмень, и та жрица, что стояла посредине – юная, златовласая, в белых одеждах,– вышла вперед и воздела невинные руки к небесам.
– Услышь меня, о великий Гадес! О Владыка теней! Великие парки, прядущие судьбы, услышьте его! Позвольте этому человеку узнать нить его судьбы!
Когда она умолкла, остальные жрицы подбросили в воздух зерна ячменя, а юная жрица тем временем взяла железный нож, подняла хвост ближайшего быка и одним быстрым движением отрезала у него болтающийся черный мешок и тяжелое мужское достоинство.
Бык взревел от боли, когда черная струя его жизни хлынула на алтарь. Он ревел и брыкался, но веревки держали крепко. Горячая черная кровь пролилась на руки главной прорицательнице, когда она вырезала внутренности разъяренного быка и разложила их в поисках благоприятных знамений для моей судьбы.
На лице жрицы играл свет факелов. Другие жрицы тоже взялись за ножи и перерезали быку шейные жилы, разом лишив животное его силы. Горячая кровь лилась рекой. Жрицы содрали с быка шкуру и срезали мясо с костей. Потом они обернули бедренные кости двойным слоем жирного сала, покрыли их полосками мяса и подожгли от жарких углей костра. А остальную тушу жрицы зажарили, поливая вином, чтобы образовалась хрустящая корочка.
Терзаемый голодом, я покачивался на пятках и смотрел, как жарится мясо, как тает и стекает на угли жир. Принесли амфору прекрасного оливкового масла и полили им шипящее на огне жаркое.
Пританцовывая под грохот барабанов, жрицы сожгли бычьи кости, опробовали внутренние органы и порезали жареное мясо на куски. Те куски, что еще не были готовы, они пронзили вертелами, прожарили и вынули из огня. Они наполнили чаши вином в честь богов, в чье царство я готовился войти, – богов, которые должны были определить мою судьбу.
Покончив с жертвенным пиром, жрицы разом встали и осветили мерцающими факелами путь ко входу в храм. С довольными улыбками на сытых лицах они заставили меня встать и следовать за ними. Мы прошли через преддверие храма, где я провел дни очищения, к темному сырому провалу, который вел в глубину фригийской Иды. Этот провал в земле был Вратами в Гадес, к богиням судьбы и ужасающим кошмарам, которые ожидали меня там, внизу. Я уже слышал странные звуки, доносившиеся откуда-то из глубины пещеры.
– Время пришло, – в один голос сказали жрицы. – Пришло время Кикладу отправиться в подземный мир.
* * *
Черное чрево Иды приняло меня в свои влажные объятия и повлекло по своим скользким поворотам и невообразимым изгибам хтонических фантазий – вниз, вниз, в глубины земли, ниже червей и корней деревьев, ниже камней и потоков, не знающих света, в место полной темноты, которая сама по себе могла ввергнуть человека в отчаяние.
Воздух здесь был горячим и вязким от дыма, здесь шептали призраки и стенали забытые духи в объятиях злобных теней, здесь простирались берега реки Ахерон – реки скорби, за которой стояли темные Врата владений Гадеса.
Я стоял, одинокий и закаменелый, на берегу реки и чувствовал, как ее холодные воды плещутся у моих ног. И вот из-за завесы мрака появился древний старик-перевозчик Харон на своей грубой ладье.
Я крепко сжал в пальцах серебряный обол и, когда Харон протянул морщинистую руку, отдал ему монету. Он ничего не сказал и не помог мне сойти в лодку. Я кое-как перебрался через борт и без сил рухнул на скамью. Перевозчик выпрямил спину и налег на весла, увлекая ладью по тихим водам реки к другому берегу.
Мы плыли в туманах Ахерона, в тишине, побуждающей к размышлениям. Мои изнуренные конечности расслабились, затихающее дыхание ослабело. Я закрыл глаза, больше не в силах нести тяжкое бремя всего, что со мной происходило.
Меня пробудили резкие, пронзительные звуки. Я спал на дальнем берегу реки Ахерон, и меня окружали злые тени солдат в призрачной броне, выкованной в подземных кузницах Гадеса. Я вскочил на ноги и отступил перед их копьями из ясеня и сверкающей бронзы.
Голос из мрака спросил:
– Ты не узнаешь их, Киклад? Ты не помнишь лиц людей, с которыми отправлялся на войну?
Здесь не было ни Одиссея, ни Ахиллеса, ни могучего Аякса. Это были не цари греков, которые вели войска на Трою, и не богоравные герои, прославленные в песнях. Это были безвестные мужчины, безликие люди, отцы украденных дочерей, мужья похищенных жен. Это были разозленные сыны Греции, такие же мужчины, как и я,– люди, которые сражались в той войне.
Я быстро отвернулся и отступил в сторону, чтобы они не завладели моей душой, но призраки отступили быстрее. Они поспешили обратно в свои убежища, жалобно стеная.
– Они узрели в тебе нечто более темное, чем тень Гадеса.
Призраки вопили и завывали с безопасного расстояния, прячась в сумраке подземного мира, а передо мной явилась Оракул. Она сидела в серой тени под Вратами Гадеса и держала в руках натертый до блеска кратер.
Позади ее головы, скрытой под капюшоном, виднелся гигантский провал в земле, и каким-то непостижимым образом там же оказались мои жертвенные быки, которые перенеслись от алтаря Кибелы сюда, в Гадес. Их горла были перерезаны, и горячая черная кровь наполняла яму. Вокруг краев ямы толпились призраки и неупокоенные духи, они пили жертвенную кровь и наливались силой.
– Древняя жестокость порождает новую жестокость,– изрекла прорицательница.– И когда настанет час судьбы, демон возьмет свою плату. Ни война, ни сила, ни молитва не остановит месть, отмеренную твоей рукой.
Я в нетерпении подался вперед на грязном, скользком берегу реки.
– Моей рукой?
– Ты поклялся отомстить, Киклад, и заключил договор с Матерью Кибелой, ты – ради справедливости, она – из злобы.
Почему она скрывает от меня лицо, эта сгорбленная старуха на перекрестке Гадеса? Я потянулся к ней.
– Какой же это был договор?
– Из-за преступления Атанатоса против тебя и из-за его дерзновенной жажды бессмертия она возлегла с неистовым богом народа Атанатоса – с Великим Быком, вавилонским Ададом, Повелителем Бурь! Она взяла его семя и поместила его в тебя, где оно сможет прорасти лишь на ложе яростной страсти и через века превратится в самую мстительную из бурь!
Тени и призраки, собравшиеся вокруг ямы, издали могучий рев. Они вопили, завывали и колотили себя по грязным грудям руками, сжатыми в кулаки.
Я же застыл, пронзенный страхом.
– Киклад, тебя несет колесница, влекомая самим Временем. Каждая из твоих жизней будет начинаться на острове, подобном тем островам, что лежат к северу от великого Крита. Как нить, сплетенная из моря времени, каждый виток твоей жизни будет островом в этом море, и ты раз за разом будешь просыпаться на берегу и развивать свою нить дальше, пока не настанет срок, когда твоя судьба исполнится.
Значит, это никогда не закончится? Но это же безумие. Может быть, я безумен?
– Человеческая кровь темная и смертная,– взмолился я.– Когда она уходит в землю, какие песни она может петь? Никаких. Как я мог возродиться из праха? Я должен быть мертв!
– Ты узнаешь, что нелегко постичь умение умирать.– Прорицательница омыла руки в кратере, давая понять, что покончила со мной.
– Смерть находит меня… неподходящим?
Оракул поднялась на ноги и растворилась во мраке, так и не убрав с лица капюшон. Издалека эхом донесся ее голос:
– Ты осмеливаешься отказываться от своей судьбы?
Оракул собирается бросить меня здесь? Я побежал за прорицательницей и закричал:
– Я отказываюсь от нее!
– Как ты можешь отказаться от пути, по которому уже идешь? – спросила она, как будто предупреждая, когда я последовал за ней в клубящиеся туманы и побежал по паутине кровавых нитей.
Густая багровая жидкость сочилась из тысяч и тысяч переплетенных жгутов, пронзающих туман во всех направлениях. И на зеркальной глади лужиц, собиравшихся под кровавыми нитями, одна за другой разворачивались жизни тех, чья судьба была предречена. Я был словно божество, взирающее свысока на ничтожность их существования.
Но нити судеб не были неподвижны, они все время перемещались и вытягивались, свивались в узлы и сжимались. А в тех местах, где нити пересекались, переплетались и жизни людей, которым принадлежали нити. Когда же нити соприкоснулись с моей плотью, они прорезали меня насквозь и утащили, вопящего, к самому краю огромного провала, который тянется за пределы Гадеса. Туда, где могучий пест толчет в гигантской ступе чрево земли, к веретену Неотвратимости, на которое накручиваются все изменения, происходящие с людьми.
Вокруг веретена вращались семь огромных бронзовых кругов, на каждом сидела сирена и пела гимны во славу тех, кто пребывал на вышнем троне – гимны трем паркам, дочерям Неотвратимости, перед которыми трепетал даже сам отец Зевс. Вращались круги человеческих жизней и смертей, выпрядались нити судеб. Клото пряла нити прошлого, Лахезис отмеряла их и сплетала в настоящее, а Атропос обрезала нити, когда приходило их время.
– Узри свою неистовую страсть, Киклад!
Сочащаяся кровью нить судьбы протянулась из моего живота. Я попытался ухватить ее и удержать, но она притянула меня к первому кругу судьбы. Кровь струилась у меня между пальцами, стекала вниз и собиралась в лужицу у моих ног. Я вдруг увидел свое прошлое и был сломлен.
«Мойра, жена моя, любовь моя».
Она завершала мою судьбу – та нить, которую боги вздумали переплести с моей. Я упал на колени и зарыдал над жестокой лужицей своей жизни.
В моей крови она снова ожила. Я стоял вместе с ней на горящих скалах у дикого берега Крита и смотрел, как царь Идоменей с торжественными церемониями сопровождал тело своего дяди Катрия, убитого на Родосе, на погребальные игры, которые устроил почтенный дом Миноса, на те игры, куда прибыл царь Менелай, чтобы почтить память своего деда.
Я снова стоял рядом с ней, ощущал ее тепло и чувствовал, как она радуется состязаниям колесниц, метателей копья и молота. Она ахала и бежала вместе с толпой вдоль портиков и балконов дворца, под величественными колоннами кроваво-красного камня; она смотрела вниз, на Лабиринт, где я танцевал с быками. Я прыгал над их острыми черными рогами, ускользал из-под тяжелых копыт, вздымающих горячую сухую пыль. Массивные деревянные врата вокруг нас преграждали все пути к выходу, поэтому состязание было самым настоящим.
А вечером, когда к погребальному костру поднесли факел, я смотрел на ее лицо в отсветах пламени и думал, что никогда не увижу никого прекраснее ее. И никогда не найду другого праведного сердца, которое сможет примириться со столь жалким существом, как я.
Я протянул к ней руки, но мои пальцы окунулись в кровь.
Оракул дернула за кровоточащую нить моей судьбы и повлекла меня дальше – к другим лужицам, в которых меня ожидал Атанатос, где он нанес удар. Я скользил по крови собственных воспоминаний и видел, как нарастала за века моя жажда мщения, видел свою неистовую ярость, наполненную жгучей ненавистью и гневом, снова и снова, от стежка к стежку, все яростнее от жизни к жизни!
Я рухнул на землю у ног Оракула и зарыдал, уничтоженный и исполненный горечи.
– Она так много для тебя значит, Киклад?
– Она – моя клятва.
– Так оглянись же на круги своей жизни. Посмотри на всю эту кровь, посмотри на свою клятву!
Я сделал, как велела Оракул, посмотрел на лужи липкой багровой крови, по которым прошел.
– Если она столь много значит для тебя, то почему она – лишь лепесток в этом бушующем море ненависти?
– Ты не понимаешь.
– Иди найди Атанатоса. Ярись, Киклад, если не можешь без этого, ярись, если ярость дарует тебе покой. Но знай, что твоя ярость направлена на тебя самого. А не на меня.
* * *
Я слышал ее слова, но не мог поверить, что она их произнесла. Мне стало нестерпимо дурно. Я поднял голову и взглянул в лицо Оракула. И увидел, что это Мойра плачет обо мне.
– Дорогой мой Киклад, значит, я для тебя – всего лишь боль в сердце?
Мои руки дрожали, все тело тряслось. Я припал к ее ногам и хотел их поцеловать, но там была лишь пустота.
– Я только тень, – сказала она. – Только мысль. Я женщина, которая прикасалась к тебе, и моих прикосновений тебе не хватает, как будто не хватает части тебя самого. Откуда же эта ярость? Я – сладкое дыхание весны. Я – роса на траве. Я – птицы, срывающие ягоды. Я – предрассветный покой. Я с тобой каждый день. И когда ты перестанешь яриться, возлюбленный мой, когда твой гнев наконец пройдет, вспомни об этом и восславь меня.
Когда меня посадили на ладью и отправили через Стикс, реку скорби и горькой ненависти, она исчезла – как будто он снова отнял ее у меня.
И это было горше всего.
* * *
Я жадно вдохнул ртом воздух и проглотил слезы безумия. Действительно ли Оракул скоро встретится со мной?
Пришел ли уже день на смену предрассветным сумеркам, вслед за утренней звездой, и рассыпал ли он искры в слезах Ниобы – источниках, которые стремительно сбегали по скалистым склонам горы Иды? Или, может быть, солнце уже сделало полный круг и снова озарило зазубренные вершины далеких фригийских гор? Или она сидит в плену тени, госпожа холодного горного воздуха?
Сколько уже долгих дней эти пламенеющие духи пляшут перед моими неверными глазами? Два дня? Три?
Я не мог этого сказать, не мог угадать.
Категория: Троянский конь | Просмотров: 1202 | Добавил: kursanty | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]