Главная » 2014 » Февраль » 15 » Нерон как поэт
21:52
Нерон как поэт

 Итак, пение, игра на кифаре и исполнение трагических ролей было самым большим интересом в жизни Нерона. Все это к тому же включало и сочинение стихов, поскольку песни, которые пели кифареды, были очень часто собственного сочинения.
 Менекрат, например, был этим знаменит. Поэтому и Нерон написал несколько собственных песен, отдавая предпочтение сексуальным темам («Аттис», «Вакханки»). Его песни, подобно современным музыкальным шлягерам, распевались повсюду. Аполлоний из Тианы, чье неохотное признание балета было отмечено ранее, чуть было не попал в неприятную историю, когда однажды проходил мимо музыканта, распевающего песни Нерона на улице, и не рукоплескал с должным рвением.
Но поэтические амбиции Нерона не ограничивались одними только песнями. 
Некий ученый по имени Анней Корнут, родом из Лептис-Магна в Северной Африке, родственник или вольноотпущенник Сенеки, попал в еще худшую, чем Аполлоний, историю, когда тоже не выказал достаточной лести. 
Император заявил, что размышляет над созданием эпического произведения на тему римской истории и желает узнать мнение Корнута о том, сколь длинной следует быть такой поэме. Присутствующие придворные быстро вмешались, сказав, что четыреста томов не будут слишком длинными для такого шедевра, но Корнут выразил несогласие: он счел, что это будет более чем длинно – скорее просто бесполезно. Больше его не приглашали ко двору. И он покинул Италию. А Нерон не стал настаивать на своей эпопее из римской истории.
Но он действительно написал историческую поэму о Троянской войне – на тему довольно-таки избитую, но в то время снова вошедшую в моду из-за того, что императорское происхождение восходит к мифическим троянцам. Жаль, что сочинение Нерона не сохранилось, поскольку оно могло бы многое поведать нам о его характере и восприятии жизни. 
Ведь его троянским героем был не гомеровский храбрый и добродетельный Гектор, а Парис, который традиционно считался слабым человеком. По версии Нерона, однако, этот непонятый типаж, не открывая, кто он есть на самом деле, неоднократно участвовал в рукопашных боях и побеждал врагов, включая самых несгибаемых и мужественных, а также и самого Гектора.
Полстолетия спустя сатирик Ювенал жестоко высмеял поэму Нерона. Он говорил, что другой мифический герой, Орест, возможно, и был матереубийцей, но, по крайней мере, он не написал «Троянскую войну».
* * *
…Если б народу был дан свободный выбор, то кто же – Разве пропащий какой – предпочел бы Нерона Сенеке? Чтобы его казнить, не хватит одной обезьяны, Мало одной змеи, одного мешка для зашивки.
* * *
Сын Агамемнона то же сделал, но повод другой был: Разница в том, что по воле богов за родителя мстил он. Был Агамемнон убит среди пира; Орест не запятнан Кровью Электры сестры, ни убийством супруги-спартанки, Он не подмешивал яд никому из родных или близких. Правда, Орест никогда не пел на сцене, «Троады» Не сочинял. За какое из дел, совершенных Нероном В годы его свирепств, кровавой его тирании, Больше должны были мстить Вергиний и с Виндексом Гальба? Что за деяния, что за художества в цезарском роде: Радость позора от скверного пенья на чуждых подмостках, Данная греками честь – заслужить венок из петрушки! Пусть же портреты отцов владеют наградами пенью: Длинную сирму Фиеста, костюм Антигоны иль маску Для Меланиппы сложи, Домиция, ты к пьедесталу, Ну а кифару повесь хоть на мрамор родного колосса.
(Ювенал. Сатиры, 8, 210-220)
* * *
Если рассматривать этот отрывок с критической точки зрения, из него извлечешь не много информации. Нет причин полагать, что голос Нерона был отвратительным: если бы он был безнадежен, маловероятно, что он счел бы это своим призванием. То же самое можно сказать и о его поэзии. Кроме полустишия о громе и эпитета «янтарного цвета», которым он описал волосы Поппеи, до нас дошли лишь четыре строки. Одна, о перьях голубя, взъерошенных ветром, цитировалась с одобрения Сенеки: она звучала гладко и изысканно, с обстоятельным эстетическим греческим эпитетом.
Другие три строчки, написанные императорской рукой, об истоке реки Тигр, немного напоминают географические отступления в «Фарсалии» юного Лукана.
Имеются кое-какие огрехи в строках Нерона, если рассматривать их как пример модной серебряной латыни того периода. Но они не представляют собой достаточно основательного отрывка, чтобы можно было судить, был ли Нерон хорошим поэтом, а если это так, то насколько он был хорош. Его стихи, как и его пение, несомненно, отвечали современным модным вкусам на все живописное, колоритное, высокопарное, сенсационное и патетичное – вкусам к веяниям причудливым и архаичным. Поэтом совершенно иного склада был Персии, ученик Корнута, чье повлекшее за собой неприятности замечание Нерону было упомянуто выше. Вера Персия в поэзию «с привкусом горькой правды» завела его на расстояние вытянутой руки от рискованной полемики, когда он критиковал этот модный стиль стихосложения.
* * *
«Мималлонейским рога наполнили грозные ревом, И с головою тельца строптивого тут Бассарида Мчится, и с нею спешит Менада, рысь погоняя Тирсом. Вопят: «Эвий, к нам!» – и ответное вторит им эхо». Разве писали бы так, будь у нас хоть капелька старой Жизненной силы отцов? Бессильно плавает это Сверху слюны на губах, и Менада и Аттис – водица: По столу этот поэт не стучит, и ногтей не грызет он.
(Персии. Сатира первая, 90-100)
* * *
Пометки, написанные на полях рукописи, говорят о том, что строки, заклейменные в этом отрывке как слабый эллинизм, были сочинены самим Нероном. Но Персий писал, когда император был еще жив, и абсолютно развлекательный характер остальной части его произведения ставит под сомнение то, что он мог быть таким опрометчивым.
Не заходя столь далеко, как некий пасторальный поэт, который ставил поэзию Нерона выше поэзии Вергилия, сочинитель эпиграмм Марциал позднее называл его собратом по перу, который был doctus, то есть сочинитель, который знает свое ремесло, понимает формы и правила этого искусства.
Наш главный источник этого периода, датируемый более поздним временем, как ни странно, придерживается совершенно противоположного мнения о поэтических достижениях Нерона и его методах. Тацит проявляет по отношению к нему очень мало уважения: в этом отношении он столь же груб, как и его современник Ювенал:
«…император обратился также к поэзии, собрав вокруг себя тех, кто, обладая некоторыми способностями к стихотворству, еще не стяжал себе сколько-нибудь значительной славы. Пообедав, они усаживались все вместе и принимались связывать принесенные с собою или сочиненные тут же строки и дополнять случайные слова самого императора. Это явственно видно с первого взгляда на эти произведения, в которых нет ни порыва, ни вдохновения, ни поэтической речи». (Тацит. Анналы, XXIV, 16).
Но этой мысли, что поэмы Нерона были лишь некоей послеобеденной забавой, осуществляемой совместными усилиями, явно противоречит Светоний:
«…он обратился к поэзии, сочиняя стихи охотно и без труда. Не правы те, кто думает, будто он выдавал чужие сочинения за свои: я держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой, и видно было, что они не переписаны с книги или с голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись – столько в них помарок, поправок и вставок» (Светоний. Нерон, 52).
Светоний здесь на удивление настойчив и, кажется, намеренно хочет исправить впечатление, которое создает его современник Тацит, а это он предпринимает очень редко. И определенно версии Светония нужно отдать предпочтение, отчасти из-за обстоятельности его сообщения, а отчасти потому, что предубеждения Тацита чрезвычайно ясны. Происходя из римского города на юге Франции или севере Италии, он строго отражает местное, пуританское, провинциальное отношение к искусству – более древнеримское, чем у самих римлян. Нерон основательно грешит против такого консерватизма, и не только своим пением, лицедейством и танцами, но еще и своим стихосложением. Единственной формой литературы, которая долгое время считалась социально корректной для римского высшего класса, было ораторское искусство. Тацит едко отмечает, что Нерон был первым правителем, который нуждался в том, чтобы его речи писал за него кто-то другой: император, который умел писать себе речи, пользовался бы всеобщим уважением. Но поэзия не столь важна; и когда Тацит пишет о своем современнике Домициане, которого он одержимо ненавидел, то для своих насмешек он намеренно выбрал его мнимое знание поэзии среди других форм литературы. Общественным деятелям полагается заниматься более серьезными вещами; и поэтому Ювенал высмеивает поэтов-любителей. Но как раз Нерона вряд ли можно назвать любителем! Он не только упражнялся в стихосложении, но действительно ревностно относился к этому предмету – вот над этим можно было бы и посмеяться. Август, как обычно, показал здравое отношение к общественному мнению и выразил точку зрения аристократии, когда заметил с легкой усмешкой, что и сам начал писать трагедию в стихах – «Аякс», но не дал себе труда закончить ее.
«За трагедию он было взялся с большим пылом, но не совладал с трагическим слогом и уничтожил написанное; а на вопрос друзей, что поделывает его Аякс, он ответил, что Аякс бросился на свою губку» (Светоний. Божественный Август, 85).
После смерти Агриппины Сенека, Бурр и остальные члены императорского совета оказались неспособными удержать Нерона от сцены. Поэтому они сконцентрировали свои усилия на том, что действительно казалось достижимым, а именно, чтобы его зрителями были избранные люди, а представления с его участием проходили в узком кругу в собственном театре в Ватиканских садах на противоположной стороне Тибра. Было решено, что для дебюта императора на сцене самыми подходящими будут выступления под названием «Ювеналии». Едва ли было возможно полностью исключить греческое влияние, но было решено отвлечь от него внимание объяснениями, что эти игры к тому же содержат и сильный римский дух. Это событие носило религиозный характер и было посвящено благоденствию императора. Оно проводилось под покровительством прекрасной древнеримской богини Юности (Ювенты), чей культ связан с мужественностью и военным искусством. Ювента была богиней juvenes – молодых людей призывного возраста. Поводом к представлению «Ювеналии» послужило первое бритье бороды Нероном, что было древним семейным праздником римлян. Следовательно, повод отличался своим интимным, домашним, традиционным характером. Итак, в сопровождении жертвенных волов Нерон положил свою в первый раз сбритую бороду в ларец из золота, украшенный жемчугом, и посвятил богам в храме Юпитера на Капитолийском холме. Писатель Петроний, похоже, ходил по тонкому льду, когда, вскоре после этого, изобразил, как его нелепый Трималхион тоже положил свою бороду в золотой ларец и посвятил богам в личном храме.
Характерной чертой последующих празднеств было то, что не только Нерон, но и несколько высоких патрициев и патрицианок также принимали в них участие и включились в соревнования. (Это был именно тот случай, когда восьмидесятилетняя Элия Кателла танцевала на сцене.) Советники императора, вероятно, посчитали, что на этом фоне его собственное участие будет казаться более уместным. Но это лишь добавило мрачности, с которой приверженцы консервативных взглядов смотрели на всю эту процедуру. Их отношение искренне воспроизведено Тацитом:
«…Нерон учредил игры, получившие название Ювеналии, и очень многие изъявили желание стать их участниками. Ни знатность, ни возраст, ни прежние высокие должности не препятствовали им подвизаться в ремесле греческого или римского лицедея, вплоть до постыдных для мужчин телодвижений и таких же песен. Упражнялись в непристойностях и женщины из почтенных семейств. В роще, разбитой Августом вокруг вырытого им для навмахий пруда, были построены здания для развлечений и лавки, торговавшие тем, что распаляет самые низкие страсти. Посещавшим их выдавались деньги, которые тут же издерживались – благонравными по принуждению, распутными из бахвальства. Эти сборища стали рассадниками разнузданности и непотребства, и ничто не способствовало дальнейшему развращению и без того испорченных нравов в такой мере, как эти притоны. Даже среди занятых честным трудом едва поддерживается добропорядочность; как же сохраниться целомудрию, скромности или хоть каким-нибудь следам добродетели там, где соревнуются в наихудших пороках?» (Тацит. Анналы, XIV, 15).
Вполне вероятно, что атмосфера празднества была не слишком чистоплотной, хотя не обязательно такой развращенной, какой Тацит заставляет нас предполагать, потому что главное, против чего он действительно возражал – против появления на сцене императора.
«Наконец, с помощью учителей пения подготовившись к выступлению и тщательно настроив кифару, последним выходит на сцену Нерон. Тут же присутствовали когорта воинов с центурионами и трибунами и сокрушенный, но выражавший ему одобрение Бурр» (Тацит. Анналы, XIV, 15).
Сенека, как оказалось, тоже был там, и череду выступлений из репертуара и программы императора – «Аттис», «Вакханки» и прочее – объявлял публике Галлион, брат Сенеки. Сенека и Бурр действительно старались по возможности исправить ситуацию. Однако над выступлениями представителей царского рода всегда насмехались приверженцы традиций, еще с тех пор, как дочь Саула Мишель насмехалась над Давидом за прыжки и танцы перед Господом. И в этом случае Тациту вторит хор неодобрения основывающихся на его враждебной версии современников, таких, как иудейский историк Иосиф Флавий и биограф и эссеист Плутарх, которые заявляли о катастрофических политических последствиях сценических потуг Нерона.
Вся беда состояла в том, что Нерон был первым и единственным за всю историю правителем из игравших какое-то реальное значение, который считал себя прежде всего певцом и лицедеем.
Нерон отдавал себе отчет в том, что последуют критические нападки, и старался отвечать на них на языке, понятном приверженцам старых традиций.
«Музыке, – заявлял он, – покровительствует Аполлон, который, будучи величайшим и наделенным даром предвидения божеством, во всех изваяниях не только в греческих городах, но и в римских храмах изображен с кифарой в руках» (Тацит. Анналы, XIV, 14).
Его советники опасались, что император поступает неблагоразумно, рискуя получить аплодисменты менее восторженные, чем требовалось. И за этим тщательно следили.
«Тогда же впервые были набраны прозванные августианцами римские всадники, все молодые и статные; одних влекла прирожденная наглость, других – надежда возвыситься. Дни и ночи разражались они рукоплесканиями, возглашая, что Нерон красотою и голосом подобен богам, и величая его их именами. И были августианцы окружены славою и почетом, словно свершили доблестные деяния» (Тацит. Анналы, XIV, 15, 8).
Этот «фан-клуб» состоял из группы молодых людей, которые окружали монархов греческой империи, и позднее оброс другими подразделениями. В них входила стайка завитых, надушенных, увешанных кольцами молоденьких мальчиков-статистов, которые изображали «безгласный» хор на сцене, и труппа из александрийских моряков, за которыми специально послал Нерон, потому что он был очарован ритмичными рукоплесканиями каких-то египетских матросов на одном из своих выступлений. В конце концов, общее число клакеров насчитывало более пяти тысяч человек, и к тому времени они отработали особую манеру выражения восхищения: «пчелы» изображали громкое жужжание, «желобки» аплодировали, сложив ладони в «лодочку», «кирпичики» хлопали распрямленными ладонями. И когда Нерон пел, то предводитель каждой секции получал сумму в 400 тысяч сестерциев.
Все это должным образом защищало императора от любой неблагоприятной реакции зрителей. Тем не менее Нерон, выступая на сцене, так и не мог полностью избавиться от волнения из-за своего темперамента. Находились поводы для повторения Ювеналий как можно скорее и чаще, но та же нервозность, которая вынуждала Нерона с готовностью сеять смерть, в состоянии тревоги способствовала тому, что он продолжал достигать самых фантастических высот, только когда выступал на сцене, соревнуясь в актерском мастерстве.
Этот трепет и волнение, его бойцовский характер по отношению к соперникам и его благоговение перед судьями вряд ли можно принимать за чистую монету.
«Соперников он обхаживал, заискивал перед ними, злословил о них потихоньку, порой осыпал их бранью при встрече, словно равных себе, а тех, кто был искуснее его, старался даже подкупать. К судьям он перед выступлениями обращался с величайшим почтением…» (Светоний. Нерон, 23).
Определенно, было ясно и ему, и всем остальным, что он наверняка получит исключительно теплый прием всегда, когда появится на сцене. Кроме того, это было то, что он больше всего на свете любил делать, то, ради чего он жил. И все-таки перспектива соперничества наполняла его крайней паникой каждый раз.
«При соревновании он тщательно соблюдал все порядки: не смел откашляться, пот со лба вытирал руками, а когда в какой-то трагедии выронил и быстро подхватил свой жезл, то в страхе трепетал, что за это его исключат из состязания, и успокоился тогда лишь, когда второй актер ему поклялся, что никто этого не заметил за рукоплесканиями и кликами народа» (Светоний. Нерон, 24).
Интерес Нерона к миру развлечений ни в коей мере не ограничивался театром. Он также страстно любил лошадей, и эта страсть была у него с детства. Когда он был мальчиком, ему запрещали даже упоминать слово «цирк» – для его же блага, и, когда Нерон только взошел на трон, он имел привычку играть каждый день с колесницами из слоновой кости на доске. Став императором, он был обязан, как официальный представитель власти, подавлять бунты возниц, но сам вмешался, когда один чиновник, обиженный владельцами возничих колесниц, возражающими против количества работы, затребованной от их людей, попытался заменить их лошадей на собак. Нерон учредил пенсии коням – ветеранам скачек, одев их в человеческие одежды, и с энтузиазмом ввязывался в разборки между фракциями состязающихся в скорости, что вызывало частые беспорядки, но поглощало страсти, которые в противном случае могли найти более опасный выход в чем-нибудь другом. Фракции различались по цветам – Зеленые, Синие, Красные и Белые, и Нерон преданно поддерживал Зеленых. Он носил зеленое в Большом цирке, где проходили основные гонки, а беговая дорожка была посыпана зеленой медной пылью.
Его советники должны были понимать, что рано или поздно он захочет принять участие в гонках на колесницах. И после устранения с дороги Агриппины этот момент больше не мог откладываться. Нерон был готов найти оправдание своему участию в этих соревнованиях, как он был готов встать на защиту пения.
«Конные состязания, – заявлял он, – забава царей и полководцев древности; их воспели поэты, и они устраивались в честь богов» (Тацит. Анналы, XIV, 14).
Итак, Сенека и Бурр, очевидно, даже перед Ювеналиями принялись делать все от них зависящее и в этой ситуации также. Их метод был тем же самым, что и для лицедейства. Они подталкивали принцепса на то, чтобы завести частный скаковой круг. Цирк, строительство которого было начато Калигулой в Ватиканской долине на противоположном берегу Тибра, был достроен (его обелиск теперь стоит на площади Святого Петра), и там Нерон мог править своими лошадьми вдали от чужих взглядов.
«Но вскоре, – говорит Тацит, – он сам стал созывать туда простой народ Рима, превозносивший его похвалами, ибо чернь, падкая до развлечений, радовалась, что принцепсу свойственны те же наклонности, что и ей. Но, унизив свое достоинство публичными выступлениями, Нерон не ощутил, как ожидали, пресыщения ими; напротив, он проникся еще большею страстью к ним» (Тацит. Анналы, XIV, 14).
Нерон намеренно ступил на скользкий путь, довольно странный для императора, – путь смены статуса любителя на статус профессионала.
Категория: Нерон. Владыка Земного Ада | Просмотров: 708 | Добавил: kursanty | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]