Главная » 2014 » Декабрь » 23 » Переход
13:41
Переход
Природа не делает скачков. Она работает незаметными пере­ходами, постепенными переменами. От одноклеточных – к челове­ку, от эмбриона – к старику движение происходит небольшими шажками, почти незаметными. Столь же неприметно и медленно подготавливается буря или гибель звезды.
В каждой жизни есть два главных полюса: рождение и смерть. В промежутке – переходы: рождение – детство, детство – отрочество, отрочество – юность, юность – зрелость, зрелость – старость, старость – смерть.
Теперь рассмотрим переход от дружбы к убийству: дружба – охлаждение, охлаждение – неприязнь, неприязнь – злоба, злоба – оскорбление, оскорбление – угроза (причинить еще больший вред), угроза – подготовка, подготовка – убийство.
При этом «дружбу» и «охлаждение» можно рассматривать как два малых полюса, между которыми есть свои переходы.
Если ваша пьеса движется от любви к ненависти, вы должны найти все промежуточные шаги. Пытаясь перепрыгнуть от «дружбы» сразу к «злобе», вы пропускаете «охлаждение» и «неприязнь» – получается скачок, потому что пропущенные шаги так же принад­лежат драматической конструкции, как печень и легкие – вашему телу.
Вот сцена из «Привидений», где переход осуществлен масте­рски. Пастор Мандерс озлоблен против Энгстрана – милого, но неисправимого лгуна. Пастор чувствует, что должен расквитаться с этим человеком, злоупотребившим его доверием. Есть две воз­можности перехода: злоба – разрыв, или злоба – прощение. Зная характер Мандерса, понимаешь, что он простит. Понаблюдайте за плавным, естественным переходом в этом малом конфликте:
ЭНГСТРАН: Хорошо бы нам – мы ведь так дружно работали все время – хорошо бы нам было помолиться на прощанье. (Совершен­ный лжец! Ему что-то нужно от пастора, и зная, что его можно тронуть только благочестием, он предлагает помолиться).
ПАСТОР: Помолиться? В приюте?
ЭНГСТРАН: Или господин пастор думает – это не годится? (Он хочет стушеваться. Ему достаточно, что пастор знает о его благих намерениях).
ПАСТОР: Нет, конечно, вполне годится, но... гм... (Бедный Мандерс! Он был так зол, но что поделаешь, если предмет твоего гнева просит о молитве?)
ЭНГСТРАН: Я сам завел было тут такие беседы по вечерам.
ФРУ АЛЬВИНГ: Разве? (Она хорошо знает ему цену, знает, что он лжет.)
ЭНГСТРАН: Да, так, иной раз... На манер душеспасительных, как это называется. Только я простой человек, неученый – просвети меня Господи – без настоящих понятий... Так я и по­думал, раз сам господин пастор тут...
ПАСТОР: Вот видите ли, Энгстран, я должен сначала задать вам один вопрос. Готовы ли вы к такой молитве? Чиста и свобод­на ли у вас совесть? (Мандерс еще не совсем поддался лицемер­ной набожности Энгстрана.)
ЭНГСТРАН: Ох, Господи, спаси меня грешного! Куда уж нам говорить о совести.
ПАСТОР: Нет, именно о ней-то нам и нужно поговорить, что же вы мне ответите?
ЭНГСТРАН: Да, совесть – она, конечно, не без греха.
ПАСТОР: Все-таки сознаетесь! Но не угодно ли вам теперь прямо и чистосердечно объяснить мне: как это понять – насчет Регины? (Энгстран всегда утверждал, что Регина его дочь, хотя на самом деле она – незаконная дочь покойного капитана Альвинга. Когда Энгстран женился, ему дали 300 далеров, чтобы он закрыл глаза на эти обстоятельства.)
ФРУ АЛЬВИНГ (поспешно): Пастор Мандерс!
ПАСТОР (успокаивающим тоном): Предоставьте мне?
ЭНГСТРАН: Регины? Господи Иисусе! Как вы меня напугали! (Смотрит на фру Альвинг.) Не стряслось же с нею беды?
ПАСТОР: Надеемся. Но я спрашиваю: кем вам приходится Ре­гина? Вас считают ее отцом... Ну?
ЭНГСТРАН (неуверенно): Да... гм... господину пастору из­вестно, как у нас вышло дело с покойницей Иоанной?
ПАСТОР: Никаких уверток больше, все начистоту! Ваша по­койная жена призналась фру Альвинг во всем, прежде чем отошла от места.
ЭНГСТРАН: Ах, чтоб... Все-таки, значит?..
ПАСТОР: Да, вы разоблачены, Энгстран.
ЭНГСТРАН: А она-то клялась и проклинала себя на чем свет стоит...
ПАСТОР: Проклинала?
ЭНГСТРАН: Нет, она только клялась, но всею душой.
ПАСТОР: И вы в течение стольких лет скрывали от меня правду? Скрывали от меня, когда я так безусловно верил вам во всем!
ЭНГСТРАН: Да, видно уж так вышло, делать нечего.
ПАСТОР: Заслужил я это от вас, Энгстран? Не готов ли я был всегда поддержать и словом и делом насколько мог? Отвечай­те, да?
ЭНГСТРАН: Да, пожалуй, плохо бы пришлось мне не раз и не два, не будь пастора Мандерса.
ПАСТОР: И вы так мне отплатили? Заставить меня занести неподобающую запись в церковную книгу! Скрывать от меня в те­чение стольких лет истинную правду! Ваш поступок непростите­лен, Энгстран, и отныне между нами все кончено.
ЭНГСТРАН (со вздохом): Да, пожалуй, так оно и выходит.
ПАСТОР: А вы разве могли бы что-нибудь сказать в свое оп­равдание?
ЭНГСТРАН: Да чего ж ей было ходить и благовестить об этом – срамить себя еще пуще? представьте-ка себе, господин пастор, стрясись с вами такое, как с покойной Иоанной...
ПАСТОР: Со мной! (А он позже окажется в столь же постыд­ном положении. Эта сцена имеет прямое влияние на его будущее поведение. )
ЭНГСТРАН: Господи Иисусе? Да не в аккурат такое? Я хотел сказать, стрясись с пастором что-нибудь такое неладное, за что люди глаза колют, как говорится. Не приходится нашему брату мужчине больно строго судить бедную женщину.
ПАСТОР: Я и не сужу ее. Я вас упрекаю.
ЭНГСТРАН: А дозволено будет задать господину пастору один вопросец?
ПАСТОР: Спрашивайте.
ЭНГСТРАН: Подобает ли человеку поднять павшего?
ПАСТОР: Само собой.
ЭНГСТРАН: И подобает ли человеку держать свое чистосер­дечное слово?
ПАСТОР: Разумеется, но...
ЭНГСТРАН: Вот как стряслась с ней беда из-за этого анг­личанина, а может, американца или русского, как их там знать? Так она и перебралась в город. Бедняжка-то спервоначалу отвертывалась было от меня и раз и два, ей все, вишь, красоту подавай, а у меня изъян в ноге. Господин пастор знает, как я раз отважился зайти в танцевальное заведение, где бражничали, да, как говорится, услаждали плоть свою матросы, и хотел обра­тить их на путь истинный...
ФРУ АЛЬВИНГ (у окна): Гм... (Эта ложь настолько очевидна, что да­же фру Альвинг не выдержала.)
ПАСТОР: Знаю, Энгстран. Эти грубияны спустили вас с лест­ницы. Вы уже рассказывали мне об этом. Ваше увечье делает вам честь. (Мандерс готов проглотить любую ложь, если в ней есть доля благочестия.)
ЭНГСТРАН: Я-то не величаюсь этим, господин пастор. Я только хотел сказать, что она пришла ко мне и призналась, во всем с горючими слезами и скрежетом зубовным, и должен ска­зать, господин пастор, страсть мне жалко ее стало.
ПАСТОР: Так ли это, Энгстран? Ну, дальше? (Мандерс уже забывает свою злобу и начинается переход.)
ЭНГСТРАН: Ну, я и говорю ей: американец твой гуляет по белу свету. А ты, Иоанна, говорю, пала и потеряла себя. Но Якоб Энгстран, говорю, твердо стоит на ногах. Я то есть, вроде как сказать, притчею с ней говорил, господин пастор.
ПАСТОР: Я понимаю. Продолжайте, продолжайте.
ЭНГСТРАН: Ну вот, я и поднял ее и сочетался с ней законным браком, чтобы люди и не знали, как она там путалась с иностранцами.
ПАСТОР: В этом отношении вы прекрасно поступили. Я не могу только одобрить, что вы согласились взять деньга...
ЭНГСТРАН: Деньги? Я? Ни гроша.
ПАСТОР (вопросительно глядя на фру Альвинг): Однако...
ЭНГСТРАН: Ах да, погодите, вспомнил. У Иоанны, правда, водились какие-то деньжонки. Да о них я и знать не хотел. Я говорил, что это мамон, плата за грех – это дрянное золото... или бумажки – что там было?.. Мы бы их швырнули в лицо амери­канцу, говорю, да. он так и сгиб, пропал за морем, господин пастор.
ПАСТОР: Так ли, добрый мой Энгстран? (Мандерс видимо смягчился. )
ЭНГСТРАН: Да как же! Мы с Иоанной и порешили воспитать на эти деньги ребенка. И так и сделали. И я в каждом, то есть, гроше могу оправдаться.
ПАСТОР: Но это значительно меняет дело.
ЭНГСТРАН: Вот как оно все было, господин пастор. И смею сказать, я был настоящим отцом Регине, сколько сил хватало... Я ведь человек слабый.
ПАСТОР: Ну-ну, дорогой Энгстран...
ЭНГСТРАН: Но, смею сказать, воспитал ребенка и жил с по­койницей в любви и согласии, учил ее и держал в повиновении, как сказано в Писании. И никогда мне на ум не вспадало пойти к пастору да похвастаться, что вот, мол, и я раз в жизни сделал доброе дело. Нет, Якоб Энгстран сделает да помалкивает. Оно – что говорить – не так-то часто, пожалуй, это с ним и бывает. И как придешь к пастору, так впору о грехах своих поговорить. Ибо скажу еще раз: совесть-то не без греха.
ПАСТОР: Вашу руку, Якоб Энгстран.
Движение завершилось, полюсами были «злоба» и «прощение», в промежутке – переход. Оба характера совершенно ясны. Энгст­ран не только лжец, но и настолько же тонкий психолог, насколько Мандерс наивен. Позже, когда Энгстран уйдет, фру Альвинг скажет Мандерсу: «Вы были и останетесь большим ребен­ком».
Нора, однако, такой ребенок, который растет. И мы наблю­дали этот рост в сцене с Хельмером. Менее умелый писатель превратил бы финал «Кукольного дома» в фейерверк – и сделал бы конфликт скачущим (в отношении Норы). В этом случае мы бы ви­дели медленное развитие Хельмера, а Норино – нет, и если бы она высказала желание уйти без перехода соответствующей длинны, она бы нас удивила – и не убедила. В жизни такой переход может совершиться в одно мгновение, но Ибсен перевел ее мысли в дей­ствие, чтобы аудитории все было видно и понято.
Возможно, что человек вспыхивает сразу же, как услышит оскорбление. Но даже и тогда в нем происходит некий ментальный переход – пусть бессознательно. Ум воспринимает оскорбление, взвешивает отношения между обидчиком и собой, находит, что обидчик был неблагодарен, злоупотребил их дружбой и в доверше­нии всего нанес оскорбление. Этот молниеносный обзор происшед­шего заставляет человека возмутиться, следует вспышка гнева. Такой ментальный процесс может произойти мгновенно. Следова­тельно, увиденная нами вспышка была не скачком, а результатом ментального процесса, хотя и очень быстрого.
Раз скачков нет в природе, их не должно быть и на сцене. Хороший драматург должен отмечать мельчайшие движения души так же чутко, как сейсмограф – на отдаленнейшие колебания почвы.
Нора решила уйти от Хельмера, когда он закатил ей скан­дал, обнаружив письмо от Крогстада. В реальной жизни она могла бы молча и ошеломленно глядеть на него, могла бы просто повер­нуться и уйти, оставив его бушевать. Это возможно – но это бы­ло бы скачущим конфликтом.и плохой драматургией. Автор должен сохранить все шаги, которые привели к развязке, происходил ли так конфликт на самом деле или только в душе персонала.
Можно написать пьесу вокруг одного-единственного перехо­да. «Чайка» и «Вишневый сад» сделаны как раз из такого матери­ала, хотя мы и говорили, что одна пара полюсов – это только один шаг в драме. Конечно, пьесы с одним переходом медленны, но и в них есть конфликт, кризис, кульминация – хотя и на меньшем пространстве.
Многие авторы прыгают от «оскорбленного честолюбия» к «возмущению» без всякой паузы, чувствуя, что реакция должна быть незамедлительной, но даже если возмущение незамедлитель­но, все равно есть ряд мелких движений, переход, который приводит к этой реакции.
Именно этими крохотными, мгновенными движениями мы и за­нимаемся. Разберите переходы внимательно и увидите, что лучше поняли характеры.
В «Тартюфе» есть замечательный переход, когда этот высо­копарный негодяй наконец получает возможность остаться наедине с женой Оргона. Он носил маску святого, но при этом имел планы на милую Эльмиру. Посмотрим на него – как он перекинет мост от святости к предложению вступить в незаконную связь и при этом останется в рамках своего характера.
Столь долго вожделея Эльмиру, он, естественно, перестает владеть собой наконец-то оказавшись с ней наедине. Он рассе­янно ощупывает ее платье, но Эльмира начеку.
ЭЛЬМИРА: Господин Тартюф!
ТАРТЮФ: Бархат, если не ошибаюсь? И какой нежный? Столь великолепным одеяньем блистала, без сомненья, Суламифь.
ЭЛЬМИРА: Ее блистанье, сударь, никого из нас не касается? (Эта отповедь немного охлаждает его пыл, и Тартюф становится осторожнее). Нам кроме кружев есть о чем поговорить. Я хочу услышать от вас: правда ли, что вы собираетесь жениться на мо­ей падчерице?
ТАРТЮФ: А я бы со своей стороны хотел знать, не вызовет ли этот брак вашего неодобрения. (Теперь, после первого разо­чарования, он действует осмотрительнее).
ЭЛЬМИРА: Могли ли вы всерьез рассчитывать, что я его одобрю?
ТАРТЮФ: По правде говоря, сударыня, я в этом сомневался. И разрешите мне оправдаться перед вами, этот союз навязан мне господином Оргоном. Но вам, сударыня, не нужно говорить, что мои надежды устремлены к неизмеримо более высокому счастью.
ЭЛЬМИРА (с облегчением): Ах да, конечно. Вы имеете в ви­ду, что ваше сердце взыскует радостей не от мира сего.
ТАРТЮФ: Не будьте непонимающей или, скорее, не притворяй­тесь ею, сударыня. Я имел в виду не это. (По его мнению, она подозревает его намерения. Никаких скачков. Он постепенно дви­жется к цели: признаться ей в любви).
ЭЛЬМИРА: Так скажите, что же вы имели в виду.
ТАРТЮФ: Я имел в виду, сударыня, что мое сердце не из мрамора.
ЭЛЬМИРА: Что же здесь удивительного?
ТАРТЮФ: А раз оно не мраморное, то его устремленность к небу не мешает ему желать и земного счастья. (Он идет к цели).
ЭЛЬМИРА: Раз оно не мраморное, вы, несомненно, стараетесь сделать его таким, господин Тартюф.
ТАРТЮФ: Возможно ль одолеть неодолимое? Встретившись с совершенным созданием творца, можем ли мы отказаться от покло­нения ему в Его собственном образе? Нет – и правильно, ибо от­каз будет нечестием. (Почва готова. Теперь он движется к ата­ке).
ЭЛЬМИРА: Знать, вы поклонник природы.
ТАРТЮФ: Весьма пылкий, сударыня, когда она облекается в столь чарующую красоту, какую я имею счастье созерцать. Долго противился вашим чарам, принимая их за силки, расставленные лукавым на мою погибель. Но потом мне было открыто, что раз моя страсть чиста, то я вправе предаваться ей, не боясь ни греха, ни позора, и предложить вам сердце – увы, столь не­достойное вашей благосклонности. Но, сударыня, каким бы оно ни было, я кладу его к вашим прелестным ногам и ожидаю решенья, которое или вознесет меня к невыразимому блаженству или приговорит к безмерному отчаянью. (Он смягчает свою наглость слова­ми о возможном отказе и отчаянье).
ЭЛЬМИРА: Ну, господин Тартюф, это странное нарушение ваших строгих правил!
ТАРТЮФ: Ах, сударыня, какие правила могут противиться та­кой красоте! Увы! Я не Иосиф! (Он умело перекладывает от­ветственность на нее. Ни одна женщина не рассердится, если ее признают столь неотразимой).
ЭЛЬМИРА: Уж это ясно. Но и я – не жена Потифара, а вы, кажется, предполагаете обратное.
ТАРТЮФ: Но вы – она, сударыня, вы – она! Бессознательная – хотелось бы верить – но все равно искусительница, и столь могущественная, что против вас тщетны все мои посты и коленопреклонные молитвы! Теперь наконец моя скованная страсть разор­вала свои узы, и я умоляю вас о знаке, свидетельствующем, что вы не презираете ее. Знайте, что я предлагаю вам не только беспримерную преданность, но и скромность, которая ручается за то, что ни дуновенье не коснется вашего честного имени. Будьте покойны, я не из тех, кто хвалится своим успехом. (Сами эти уверения выдают подлую сущность Тартюфа. Но он – в рамках ха­рактера).
ЭЛЬМИРА: А не боитесь ли вы, господин Тартюф, что я пере­меню мнение мужа о вас, сообщив ему нашу беседу?
ТАРТЮФ: Сударыня, я слишком высоко ценю вашу сдержанность – я хочу сказать, что вы слишком добры, чтобы обидеть того, чья единственная вина – любовь к вам.
ЭЛЬМИРА: Не знаю, что бы сделала другая на моем месте, но я ничего не скажу мужу об этом происшествии.
ТАРТЮФ: Я был бы последним из тех, кто вам посоветует сделать это – в данных обстоятельствах.
ЭЛЬМИРА: Но я назначу цену за мое молчанье. Вы откажетесь от всех притязании на руку моей падчерицы, как бы мой муж ни настаивал.
ТАРТЮФ: Ах, сударыня, нужно ли опять уверять вас, что вы и только вы...
ЭЛЬМИРА: Погодите. Вы должны сделать больше – вы должны устроить ее брак с Валером.
ТАРТЮФ: А в ответ на это могу я надеяться на награду?
ЭЛЬМИРА: На мое молчание – конечно.
После этого перехода сцена естественно подходит к месту, где должен разразиться конфликт. Вдруг появляется Дамис – сын Оргона. Он слышал их разговор, и он в ярости.
ДАМИС: Нет! Все это не должно быть скрыто и не будет!
ЭЛЬМИРА: Дамис!
ТАРТЮФ: Мой юный друг! Вы приняли невинную фразу за... (Атака была слишком неожиданна и Тартюф растерялся).
ДАМИС: Принял! Я слышал каждое слово – и мой отец тоже услышит. Слава Богу, я наконец раскрою ему глаза и он узнает, какого лицемера и предателя взлелеял!
ТАРТЮФ: Вы несправедливы ко мне, юный друг, несправедли­вы! (Кажется, он снова принялся за обычные благочестивые увертки).
ЭЛЬМИРА: Теперь, Дамис, послушайте меня. Об этом не долж­но быть шума я обещала ему прощение при условии, что впредь он будет вести себя подобающе, а он будет, я уверена. Я не могу взять назад свое обещанье. Дело слишком нелепо, чтобы тол­ковать о нем – и прежде всего с вашим отцом.
ДАМИС: Таков ваш взгляд – но не мой, я слишком много терпел от этого святоши, от этого ханжи, который прибрал отца к рукам и настроил его против женитьбы и Валера, и моей, и дом пытался превратить в молельню. Быть может такого выгодного случая уже не будет никогда!
ЭЛЬМИРА: Но, Дамис, уверяю вас...
ДАМИС: Нет, я сделаю, как сказал, и положу конец раз и навсегда этому владычеству. Проныра попал в мои руки, и я с радостью этим воспользуюсь!
ЭЛЬМИРА: Дамис, милый, послушайте совета.
ДАМИС: Прошу прощения, мне не нужны советы. Отец узнает все.
ОРГОН (входит): Так что же я узнаю?
В этих переходах осуществляется тонкий конфликт, который понемногу набирает напряжения по ходу и ровным темпом приходит к перелому. Первая вершина – когда Тартюф признается в любви, вторая – когда Дамис обвиняет его в предательстве. После при­хода Оргона в Тартюфе происходит еще один переход. Будто бы христианское признание вины поднимает его в мнении Оргона, и заставляет последнего не доверять сыну. Конфликт поднимается выше и выше, и между одним и другим конфликтами существует постоянный переход, который и делает возможным динамичный конфликт.
Много лет назад умер отец одного из наших друзей. Мы пришли после похорон в дом друга и нашли его семью сидящей в глубокой печали. Женщины всхлипывали, мужчины мрачно глядели себе под ноги. Обстановка была такой гнетущей, что мы вышли пройтись. Через полчаса мы вернулись и увидели, что скорбящие весело смеются. При нашем появлении смех оборвался. Им бы­ло неловко. Что же случилось? Как они от столь подлинной скор­би перешли к смеху? Мы сталкивались с такими ситуациями и впоследствии и нашли подобные переходы весьма увлекательными. Вот сцена из «8-часового обеда» Кауфмана и Фербера. Постара­емся в ней проследить переход. Герои начинают с «раздражения» и кончают «яростью».
Категория: Искусство драматургии | Просмотров: 577 | Добавил: kursanty | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]